Реклама

Объявления

История написания романа Диккенса «Повесть о двух городах»

Приступая к роману, Диккенс, по его собственным словам, «в 550-й раз» перечитал известный труд своего друга — историка, публициста и философа Томаса Карлейля «Французская революция». Кроме того, узнав, что Диккенс обдумывает роман на ту же тему, Карлейль прислал ему много книг, исторических и мемуарных. Диккенсу очень близха главная мысль Карлейля: Французская революция — акт исторического возмездия господствующим классам, разорившим страну и народ.

Правда, Диккенс не ставил себе цели, в отличие от Карлейля, изобразить реальных исторических деятелей, руководителей, участников или противников революции. В этом отличие «Повести» от исторических романов В. Скотта и от «Бар-неби Раджа», где изображен «антипапист» лорд Гордон. Но что сближает Диккенса со Скоттом (и чего нет в «Барнеби Радже»), так это изображение народа как движущей силы истории, в данном случае — Французской революции. В центре внимания писателя — судьбы народные, от которых зависят личные судьбы героев романа.

В «Барнеби Радже», как мы помним, Диккенс не давал картины бедственного положения народа, которое было подоплекой «гордоновского бунта». Рассказав о страданиях французского народа перед революцией, Диккенс тем самым отрицает свое же прежнее представление о народном восстании только как стихийном, общем безумии, жажде кровопролития, а именно с таким представлением он создавал «Барнеби Раджа». Правда, в «Повести о двух городах» он не раз подчеркнет безумную одержимость восставших идеей разрушения и сравнит революцию с «недугом». Образ «разбившейся бочки с вином» незримо присутствует на многих страницах романа, но, как бы ни страшила Диккенса кровь, он рассматривает революционные события в свете исторической справедливости.

Нет, Чарльз Дарней, «дитя» д'Эвремондов, не виноват в надругательстве над людьми, которое творили его «отцы». Но когда в зале суда зачитывают исповедь Манетта, он и не пытается оправдаться:

«Он знал, что его ничто не может спасти... что он осужден миллионами, всем народом — и никакое заступничество... не может иметь никакого веса»1.

Александр Манетт, исстрадавшийся человек, может простить своим врагам—даже согласиться на брак дочери с сыном одного из них и защищать зятя в суде. Но есть «высший суд», суд «миллионов». И как нельзя не слышать в тихой обители шагов Революции, так нельзя избежать и суда народного. В этом утверждении — глубочайшая социально-историческая истина, поведанная Диккенсом. История, как Тереза Дефарж, бесстрастно трудится над своим «вязанием», но ведет неумолимый счет социальным преступлениям, который рано или поздно предъявит всем угнетателям народа.

Но всегда ли этот суд справедлив к отдельным людям? Ведь суд истории осуществляют тоже люди. Именно люди должны быть всегда справедливы и следить, чтобы Суд оставался Правосудием. Тереза Дефарж, которая помнит страдания народа, Тереза Дефарж, которая штурмует вместе с народом  ненавистную Бастилию,  права. Тереза Дефарж, которая жаждет крови  Люси Манетт  и  ее дочери только за то,  что они  близки к Чарльзу, роковым образом ошибается.

«...С детства вынашивая чувство затаенной обиды и смертельной ненависти к господам, теперь, когда наконец-то можно было дать волю этим чувствам, она превратилась в настоящую тигрицу... Вот какое сердце билось в груди мадам Дефарж под грубой одеждой. Она мало заботилась о своей одежде, но тем не менее платье было ей к лицу, под стать ее суровой красоте, а густые черные волосы буйными прядями выбивались из-под красного колпака. На груди под платьем был спрятан заряженный пистолет, а за поясом, укрытый складками платья, торчал отточенный кинжал».

Нельзя не заметить, что Диккенс невольно восхищается «суровой красотой» этой женщины-«тигрицы» и даже находит объяснение ее неумолимости — это ненависть к д'Эвремондам. Ведь замученная крестьянка была ее старшей сестрой, а юноша, проклявший-д'Эвремондов,— братом.

Но, желая отомстить и невинным, Тереза Дефарж тоже попирает справедливость, что закономерно, с точки зрения Диккенса, приводит ее к гибели. Когда, невзирая на сопротивление служанки, она хочет войти в комнату Люси, ее собственный пистолет нечаянно разряжается, и выстрел убивает Терезу Дефарж.

А ее сердцу «тигрицы» Диккенс противопоставляет любящее, преданное, самоотверженное сердце Сидни Картона, едущего в телеге осужденных на казнь. Только чудо могло спасти Дарнея. Это   чудо  совершает  одинокий   и   несчастный  Сидни   Картон.

«Нет на свете ничего лучше преданного сердца»,— скажет Диккенс в начале романа.

Нет на свете ничего сильнее преданного сердца, говорит он, изображая' смелого, доброго, мужественного Картона, жертвующего собой ради счастья других. И, может быть, ни в каком другом романе вера Диккенса в доброту и величие человека, в его способность любить, не проявлялась столь возвышенно. Эта искренняя и непреходящая вера и делает финал романа таким волнующим, хотя за противопоставление Сидни Терезе Диккенса можно и упрекнуть.

Диккенс был не единственным писателем XIX века, который обратился к событиям Французской революции времен якобинской диктатуры. Нельзя не заметить, что он, как романтик Гюго в романе «Девяносто третий год», противопоставляет историческим бурям доброе .человеческое сердце, «неизменную», как он утверждает, опору во всех превратностях личной и общественной судьбы. С той высоты, на которую он возносит человеческое сердце, Диккенс бросает вызов даже справедливому суду истории. Он не принимает якобинский террор и связанное с ним революционное насилие (хотя принимал его в дни буржуазной Французской революции 1848 года. письмо Форстеру и слова: «Пусть кровь струится за общее дело»). Причина тут в том, очевидно, что от Диккенса в какой-то мере ускользнул гуманистический смысл революции XVIII века. Для него Французская революция была и оставалась Актом Возмездия, то есть в его понимании — разрушения, и только. Но ведь она совершалась и во имя великих принципов Свободы, Равенства, Братства. Вот этого существенного ее начала он не видит, и поэтому Тереза Дефарж для него только орудие Возмездия и Смерти.

Но каковы бы ни были субъективные заблуждения Диккенса, вряд ли можно сомневаться, что самый его гуманизм, демократизм, ненависть к тирании и «преступному безразличию» верхов — все это наследие великой революционной традиции XVIII века. Он — друг свободы. Достаточно вспомнить его отношение к тюрьмам — упразднению Флитской тюрьмы (о чем он с удовлетворением пишет в одном из предисловий к «Пик-викскому клубу»); поджог Ньюгета в «Барнеби Радже»; ненависть к «мрачной тени Маршалси»; наконец, мощную, грозную массовую сцену взятия Бастилии в «Повести о двух городах». Влияние революционной традиции было подкреплено и опытом современного чартизма. Это великое влияние и урок, преподанный чартизмом, легли в основу его социальной философии 50-х годов.

Все для школы: темы сочинений, разработки уроков. Изложения и пересказы сюжетов. Конспекты уроков и поурочное планирование. Сценарии, диктанты и контрольные для проведения уроков.

Учебные пособия и тематические ссылки для школьников, студентов и всех, занимающихся самообразованием

Сайт адресован учащимся, учителям, абитуриентам, студентам педвузов. Справочник школьника охватывает все аспекты школьной программы.