Реклама

Объявления

Мир божий в рассказах Чехова

Так, поручик Климов в рассказе «Тиф» (1887), оправившись от болезни, испытывает «ощущение бесконечного счастья и жизненной радости, какую, вероятно, чувствовал первый человек, когда был создан и впервые увидел мир... Он радовался своему дыханию, своему смеху, радовался, что существует графин, потолок, луч, тесемка на занавеске. Мир божий даже в таком тесном уголке, как спальня, казался ему прекрасным, разнообразным, великим».

Этот пронизывающий взгляд больного или выздоравливающего человека сливается с авторским взглядом, и перед читателем вырисовывается утверждаемая автором норма отношения к миру «естественного», «первого» человека, свободного от бытовых и социальных условностей и предрассудков.

Резко выделены у Чехова из обычной среды и люди из народа, вольные скитальцы, мечтатели, артистические па-туры, появляющиеся ВО многих его рассказах 80-х годов («Он понял!», «Егерь», «Художество», «Свирель», «Лень за городом»).

Очень важно здесь это нерасчленимое единство детскости, мудрости, подвижничества, любви к природе и презрения к оседлости. Если человека, подобного Терентию, («День за городом») поднять на высоты культуры и сделать его бродяжничество сознательным, то перед нами возникнет образ Пржевальского, каким его нарисовал Чехов в 1888 году в замечательном некрологе великому путешественнику. Он для Чехова человек «подвига, веры и ясно осознанной цели».

Люди, ему подобные, доказывают возможное существования деятелей иного типа, чем «скептики, мистики, психопаты, иезуиты, философы, либералы и консерваторы». Смысл жизни таких людей, как Пржевальский, их «подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка», и это ДЛЯ Чехова лучшее доказательство их нужности для народа. «Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки... делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу». Важность жизненных целей «в глазах народа» для Чехова равнозначна их доступности «пониманию даже ребенка». Это подчеркивает родство Детской и народной темы п творчестве Чехова.

Для Чехова же это был гражданский поступок, отделявший его от скептиков и мистиков, от либералов и консерваторов. Это было для пего своеобразное «хождение в народ». В книге «Остров Сахалин» Чехов выступил как исследователь народной жизни, протекающей в условиях каторги и ссылки.

Изучив специальную литературу и проверив научные данные личными впечатлениями художественно зоркого наблюдателя, Чехов рассказал обо всем увиденном и узнанном из книг с удивительной сдержанностью и полным беспристрастием. Мы найдем у него сведения о жестоких врачах и о человечных администраторах, как и о других администраторах, грубых, неотесанных и злых; о казнях, о наказаниях плетьми и рядом с этим о трогательном венчании в тюремной церкви молодого каторжника. Чехов говорит о жестокости и о человечности, о мрачном и об отрадном, но суровых картин и впечатлений у него, разумеется, больше. «Что в России.,, страшно, то здесь обыкновенно», — пишет Чехов, и рассказывает он об этом страшном без теин сентиментальности или подчеркнутой взволнованности, иной раз даже несколько суховато, и серьезность тока усиливает солидную убедительность сдержанно-спокойного, по далеко не бесстрастного повествования.

Любопытно одно наблюдение Чехова: рассказывая о сахалинских семьях, он приходит к выводу, что «самые нужные и самые приятные люди на Сахалине — это дети, и сами ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную сахалинскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости». Таких светлых, умиленных строк очень немного «Острове Сахалине». Они возвращают нас к уже знакомым мыслям Чехова о детях с их особым внутренним миром и о простых людях из народной среды. Тех и других при всех непреодолимых преградах, отделяющих детей от взрослых, сближает все-таки в глазах Чехова некий дух стихийной, почти бездумной непосредственности. Однако, говорит Чехов, как бы непосредственны ни были люди, жизнь ставит перед ни1-ми загадки и заставляет искать ответы. Даже тот, кто почти ни о чем не думает, тот все-таки думает о счастье, о смысле жизни, пусть очень примитивно, но не думать об этом не могут даже самые стихийные люди.

В рассказе «Счастье» (1887) Чехов стремится проникнуть в самый строй и характер первоначальной, едва зарождающейся, только что отделившейся от природы человеческой мысли. В самой обстановке рассказа есть что-то архаическое, неторопливое — пастухи, тысячи овец, — и все погружены в раздумье: думают пастухи, «овцы тоже думали»... Люди думают о счастье, и оно где-то рядом, близко, но не дается в руки. В этом есть какой-то обман, сама жизнь обманывает человека, природа равнодушна к нему, начальство и господа ему враждебны. «Берут их завидки на мужицкое счастье». И все это из века в век, и в этом не видно смысла—такова суть тех длинных, тягучих дум, в которые ПОГРУЗИЛИСЬ герои Чехова.

Все для школы: темы сочинений, разработки уроков. Изложения и пересказы сюжетов. Конспекты уроков и поурочное планирование. Сценарии, диктанты и контрольные для проведения уроков.

Учебные пособия и тематические ссылки для школьников, студентов и всех, занимающихся самообразованием

Сайт адресован учащимся, учителям, абитуриентам, студентам педвузов. Справочник школьника охватывает все аспекты школьной программы.