Реклама

Объявления

О «Дневнике писателя» и о «Братьях Карамазовых

Если до сих пор старые славянофилы и вместе с ними и сам Достоевский твердили, что народ «отшатнулся от реформы», что реформа была великая историческая ошибка, нарушившая естественный ход национального развития, то здесь Достоевскому кажется обратное: это был акт самый национальный, в реформе Петра народ, «несомненно уже ощутив своим предчувствием почти тотчас же некоторую дальнейшую несравненно более высшую цель  ощутив эту цель  непосредственно и вполне жизненно» (XII, 389), и немедленно же принял реформу как свою.

Народ принял европейскую культуру как историческую необходимость, как этап на пути своей истории; но европейская культура, само собою разумеется, есть только форма промежуточная; она должна быть преодолена, принесена в жертву более высокой форме, которой предназначено воплотить в себе идею всеобъемлющую, синтетическую по отношению к частным идеям. Оттого Достоевский и объявляет, что «все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое» (XII, 389). Со стороны славянофилов было, пожалуй, нечто даже большее, чем одно недоразумение, — скорее грех, и великий грех, в самой основе их концепции, непростительная слепота в прозрении грядущих судеб человечества. В своем стремлении к национальному самоутверждению они недостаточно оценили эту основную черту русского народа, его универсализм, исказили лицо истории согласно узкой своей схеме. Там, где действовал глубокий и правильный инстинкт, определенное предчувствие тех великих задач, которые предстоит разрешать русскому народу, они увидели одну лишь измену.. Ибо не только западники, ничтожное, как славянофилам казалось, число сторонников Петра, а «все мы» — весь народ, по крайней мере в наиболее сознательной своей части, — сразу, «с полной любовью приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия» (XII, 389).

Так подходим мы к основной теме Пушкинской речи Достоевского, к такому «колоссальному явлению», как творчество Пушкина, на котором он, Достоевский, главным образом и «обосновывает свою фантазию». Те самые черты, которые проявились в начале реформы как бы пассивно, в характере лишь восприятия нашего чужих идей и гениев, спустя только век сказались уже великой активной творческой силой, знамением, действительно уже предвещающим те великие цели, которые предстоит осуществить русскому народу. Творчество Пушкина в своем органическом росте, начиная с круга как будто узкого, с «русского скитальца», через круг более широкий, через глубочайшее проникновение в сущность русского народного духа, — дало в третьей и высшей своей стадии «явление невиданное и неслыханное», обнаружило такого гения, какого еще никогда не было в мире, единственного в мировой литературе художника, обладавшего свойством перевоплощения своего духа в дух чужих народов, «перевоплощения почти совершенного, а потому и чудесного» (XII, 388). Так ставится ясно и определенно в теснейшую связь с Пушкиным Петр как проявление одной и той же сущности: Петр как задание и Пушкин как ответ на это задание — оба они вскрывают основу русского духа, смысл тех путей, по которым шла история русского народа до сих пор, и оба же «способствуют освещению темной дороги нашей новым направляющим светом»

Когда Достоевский высказал эту идею о «всемирное™» стремления русского духа наиболее ясно и со всей полнотой, очищенную от всего случайного, злободневного, что порой в запальчивости журнальной полемики искажало ее истинный смысл, то воспринята она была как правда не только старыми западниками, как Тургенев, но и мучеником-народником Глебом Успенским и, что еще ценнее, той массой «искавшей жертвы и подвига» революционной молодежи, которая тогда, «непонятая и покинутая отцами своими и старшими братьями», жаждала — «так горестно и так страстно» — оправдания себе и своим действиям. Это о ней, о революционной молодежи, и за нее говорит Успенский, что он услышал в Пушкинской речи Достоевского громко и горячо сказанным то слово о задаче русского человека, которое уже давно надо было сказать: «Ваше неуменье успокоиться в личном счастье, ваше горе и тоска о иесчастьи других, и, следовательно, ваша работа, как бы несовершенна она ни была, на пользу всеобщего благополучия есть предопределенная всей вашей природой задача, задача, лежащая в сокровеннейших свойствах вашей национальности». Ибо «ни одно поколение русских людей, —говорит выше Успенский в полном согласии с мыслью Достоевского, — никогда, во все продолжение тысячелетней русской жизни, не находилось в таком трудном, мучительном, безвыходном состоянии, как то, которое должно было выполнить свою исконную миссию  в последние два, три десятка лет».

Наша задача, наша историческая миссия: «внести примирение в европейские противоречия уже окончательное, указать исход европейской тоске  изречь окончательно слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен» (XII, 389—390), В широких захватах его мысли, всегда работавшей крайне возбужденно, нередко в ущерб ясности, вопрос о социальном положении европейских стран занимал исключительное место. В эпоху торжествующего роста русского капитализма общее состояние мира Достоевский ощущал неизменно как катастрофическое и из двух возможных исходов всегда принимал наиболее «трагический». В художественных произведениях основной темой его является не быт, не установленный уклад, а разрушение быта: падения и срывы, состояние ущербности по меньшей мере. Точно так же, когда мысль его останавливается на социальных проблемах в общечеловеческом масштабе, то под видимой устойчивостью он ощущает подземные вулканические силы, и катастрофа общеевропейская для него не только возможна или допустима, — он переживает ее совершенно реально, чувствует ее неизбежность, взволнованно, нетерпеливо ожидает этой катастрофы.

Славянофильская концепция, конечно, на страже: идея социального благополучия, воспринятая как последний смысл и цель истории, есть идея ущербная, в себе самой носящая свою гибель. И здесь-то и начинается будущая роль русского народа, поскольку он один призван осуществить в своей истории единственно истинную, наиболее полную идею, на основе совершенно иной, чем Запад.

Точно отдаленно отражая ход мыслей Лаврова и Михайловского, приспособляя их воззрения к своей колеблющейся, постоянно перестраивающейся концепции,

Достоевский проводит здесь резкую грань между объективным ходом* истории — он называет это просто историей— и субъективными устремлениями свободных человеческих воль, руководящихся внутренними велениями, исходящими из глубин интуиции. Между этими двумя факторами не ищет он согласованности, — ясно сквозит мысль, что на долю Европы выпала история, на долю России — свободно творящая воля. Отмирает частная идея и вместе с нею — соответствующие формы жизни, падая как бы в объятия косности, которая приобретает над ними свою власть. Это и дает Достоевскому право рисовать иногда пути исторические для западных народов как пути непреложные, развертывающиеся по железным законам природы. Пути же русского народа — как дальнейшую и высшую стадию внутренней эволюции общей идеи, являющейся по отношению к миру силой всегда активной, свободно формирующей.

Но эта антитеза вовсе не является в системе его идей истиной завершающей. Иногда эта антитеза забывается; сосредоточивается мысль на судьбах одной Европы; и тогда воскресают старые идеалы: тогда грядущая социальная революция уже не кажется только катастрофой, только вихрем разрушающим, моментом окончательного распада органического целого; борьба за социализм приобретает свой высший смысл, переносится из «плоскости звериной» в плоскость «человеческую», санкционируется как стремление к нравственной правде, как продукт свободной творческой воли тех исключительных, высших умов, «которые по вековечным законам природы обречены на вечное мировое беспокойство, на искание новых формул идеала и нового слова, необходимых для развития человеческого организма» (XII, 158). Обреченные на вечное, да еще мировое беспокойство, на искание «новых формул идеала и новых слов» — в устах Достоевского это высшая оценка. Да и черты эти почти все «русские», те самые, которые составляют исключительную особенность русского духа, универсального, всечеловеческого, «всеобъединяющего, синтетического по преимуществу».

Все для школы: темы сочинений, разработки уроков. Изложения и пересказы сюжетов. Конспекты уроков и поурочное планирование. Сценарии, диктанты и контрольные для проведения уроков.

Учебные пособия и тематические ссылки для школьников, студентов и всех, занимающихся самообразованием

Сайт адресован учащимся, учителям, абитуриентам, студентам педвузов. Справочник школьника охватывает все аспекты школьной программы.