Реклама

Объявления

Об изумительной маленькой поэме Цветаевой

Уцелеть, вернувшись, можно было лишь, заключив договор с дьяволом. На такое Цветаева совершенно была не способна. Да если бы и заключила под давлением обстоятельств договор, то все равно бы его нарушила. Другое дело - "красный граф" Алексей Толстой, до самого конца прошедший путь домой, замарав свое имя бесстыдным кадением вождю и клеветой на оставшихся "там". Граф знал, что делал, как и герой рассказа "Рукопись, найденная под кроватью" Сашка Епанчин с его циничным правилом-кредо:

"Человек должен в начале начал сам себе наплевать в душу". Лиха беда - начало, а дальше все резво пошло-поехало: и кардинальная переделка собственных произведений в связи с переменой - не убеждений, понятно, - обстановки и места жительства, и подношение благодетелю несъедобного, кровью пахнущего "Хлеба", и прославление мудрой политики опьяненного властью Ивана Грозного. В душу себе наплевал и вокруг себя все заплевал с какой-то развеселой готовностью, с удовольствием являя уже давно переставшему чему-либо удивляться миру физиономию заплывшего жиром холуя. Какая уж тут Елабуга!

Разные были возвращения и возвращенцы. Многие по необходимости каялись и сочиняли "правильные" воспоминания, осмысляя в нужном свете свое эмигрантское прошлое, но никто, пожалуй, так откровенно и непринужденно не лакействовал, продавая свое перо, как Алексей Толстой. Разумеется, были и другие "вчерашние непримиримые враги ленинского режима", которые "устав от нищеты" "шли ему служить за приличную взятку" (197). Вывод Зверева во многом справедливый - за примерами особенно далеко не приходится ходить. Остается, впрочем, вопрос, что собственно считать "приличной взяткой" и много ли было таких, кто ее получил, - большевики ни в какие времена щедростью не отличались, очень памятуя о том, что "экономика должна быть экономной" (да и ленинский режим скоро сменился жестокой имперской сталинской диктатурой - разница сегодня малозаметная, но для живших в те времена весьма существенная). Наконец, возвращались в СССР нередко из идейных и патриотических соображений. Вряд ли "взятка" играла какую-либо роль в возвращении Святополк-Мирского. "Товарищ князь" вступил в британскую компартию и издал книгу о Ленине не по принуждению и не из корыстного расчета.

Другое дело, что страна, в которую он вернулся, не соответствовала социалистическим идеалам князя. Гибель его в обстановке все усиливающегося террора выглядит закономерной и даже типичной (помните знаменитое: "типичный герой в типических обстоятельствах") - князья ведь бывают разные Вирджиния Вульф напророчила в своем дневнике: "Двенадцать лет он скитался в Англии по меблированным комнатам, а сейчас возвращается в Россию - "навсегда". Видя, как загораются и гаснут его глаза, я вдруг подумала: скоро быть пуле в этой голове". Судьба еще оказалась к нему милостивой, позволив подышать шесть лет "земным воздухом" на родине. Уехала, судя по всему советской патриоткой, и Гаяна, дочь Кузьминой-Караваевой. Там она и погибла при загадочных обстоятельствах.3 Далеко не всем вернувшимся удалось уцелеть и - уж тем более - добиться почестей и материального благополучия. Обычно проваливались в "черную дыру" или влачили незаметное существование на окраинах империи, навсегда испуганные и искалеченные Архипелагом ГУЛАГ.

Возвращались и просто умирать, гонимые иррациональной тоской по родине. Помимо М. Цветаевой и А. Толстого из классиков русской литературы XX века вернулся из Парижа в Москву Александр Куприн. О парижском периоде жизни писателя и кратчайшем московском эпилоге Зверев повествует подробно, по возможности детально восстанавливая истинную картину. Париж и к Куприну часто поворачивался не своей изящной и артистической стороной. Он сполна получил свою эмигрантскую долю невзгод, отчуждения, одиночества. И все-таки наблюдал его не из "острога" и по-своему любил. В Париже он обнаружил нечто напоминавшее ему старую, дореволюционную, обожаемую Москву.

Зверев правомерно проводит параллель между московскими и парижскими зарисовками Куприна: "Он чувствовал себя как дома, посещая бега и смешиваясь с толпами игроков, которым не по карману купить билет на трибуну, так что сидеть приходится прямо на траве, не обращая внимания на дождь, и град, и зной. Фиакр, такой похожий на московские пролетки с ямщиками, приводил его в восторг, а в кабачке, обслуживающем каменщиков, которые степенно обедают, не потрудившись стереть известку и пыль с коричневых от загара лиц, Куприн просиживал часами Для Куприна Париж был огромной старой книгой - в точности как Москва, тоже опоясанная бульварами и тонущая в палисадниках, с такими же огромными геранями в окнах и переулочками, которые упираются в современную улицу, где зеркальные стекла и роскошные витрины И Париж, и Москва восприняты Куприным как книги загадочные, трудные и, тем не менее, относящиеся к числу "самых живых человеческих книг"" (217 - 218).

Цветаевского гнева, цветаевского восстания против мещанского французского быта, цветаевских памфлетных образов Франции и Парижа у Куприна мы не встретим. Его парижские этюды, скорее, отличают теплота и мягкость - и чувствуется, что кроме Москвы (той, прежней, оставшейся в плоскости воспоминаний и которую вряд ли обнаружил по возвращении), не было места, где он мог бы еще жить. Парижские очерки Куприна отчасти соприкасаются с надрывно-лирическими Алексея Ремизова,4 хотя, разумеется, и во многом с ними разнятся (литературные направления, к которым принадлежали писатели, полярны), и Бориса Зайцева.

Есть основания заключать, что Куприн не вернулся, а его вывезли в страну, которую он именовал "Сррр...". Вывезли страшно одряхлевшего, впавшего в младенчество старика, безнадежно больного. Не без активного участия жены и дочери, создавшей гораздо позднее в благонамеренных мемуарах картину парижских ужасов, якобы пережитых отцом (глава "Мрачные годы"), и его (и матери) ликования, когда посол Потемкин вручал советские паспорта. Картина отретушированная, явно фальшивая. Жить оставалось совсем ничего. На родине Куприн не написал ни строчки. Новая Москва явно на литературный труд не вдохновляла, а подозрительно умильный серый текст "Москва родная", очевидно, слепили журналисты "Комсомольской правды". Правда, и в Париже Куприн не отличался литературной плодовитостью, из чего все же не следует делать далеких (и достаточно банальных) выводов о непременном угасании таланта, утратившего родную почву. Абсолютно прав Зверев, полемизируя с созданным Г. Адамовичем образом парижского Куприна - этакого "доброго дядюшки от литературы", все готового простить, чудаковатого и благодушного. Далеко не все писатель готов был простить, о чем выразительно свидетельствует полузабытая публицистика Куприна - острая, гневная, ироничная. Ему действительно не удался роман "Колесо времени", хотя и там временами ощутимо купринское изобразительное пламя. В эмиграции были написаны "Юнкера", "Однорукий комендант", несколько выразительных рассказов и очерков. Творческого половодья не было, река сильно обмелела, превратившись в тихо струящийся ручеек, но, как образно сказано Зверевым, вода в нем была "все та же незамутненная, неповторимая по вкусу вода, которую жадными глотками пили миллионы читателей старой купринской прозы".

Все для школы: темы сочинений, разработки уроков. Изложения и пересказы сюжетов. Конспекты уроков и поурочное планирование. Сценарии, диктанты и контрольные для проведения уроков.

Учебные пособия и тематические ссылки для школьников, студентов и всех, занимающихся самообразованием

Сайт адресован учащимся, учителям, абитуриентам, студентам педвузов. Справочник школьника охватывает все аспекты школьной программы.